Олег Чубыкин: Я ощущаю свою связь с Владивостоком

08.10.2020    0

Недавно в городе нашенском прошли концерты Олега Чубыкина. Известный ныне российский музыкант и саунд-продюсер знаком владивостокцам с начала 90-х, когда появилась на свет группа «Тандем» и два её альбома. Уроженец Арсеньева Олег Чубыкин считает Владивосток второй родиной и, по сложившейся традиции, раз в год бывает здесь с концертами. После одного из них с музыкантом побеседовала поэт и журналист Елена Васильева.

— Олег, Владивосток в твоей жизни – это ведь всего 10 лет?

— Да, в 1991 году я приехал — в 2001 уехал.

— И уже почти 20 лет ты живёшь в Москве.

— Из этих 20 лет я один год прожил в Киеве, и один – в Лондоне, а так – да, Москва. Ну, теперь я больше живу в Подмосковье, в загородном доме, в Тульской области. Но там тоже места, связанные с Дальним Востоком, потому что недалеко находится музей адмирала Руднева, командира «Варяга» — там церковь, и он там похоронен. Так что связь с родиной всё равно существует.

— Несмотря на этот 20-летний срок, местные любители музыки считают тебя «своим».

— Конечно.  У меня здесь много друзей, и я регулярно приезжаю, минимум раз в год – с концертами и пообщаться.

— То есть, твоя профессиональная деятельность не сделала тебя космополитом. 

— Я ни одной песни не написал за границей. Нет, одну песню в Италии как-то сочинил. Я всё равно ощущаю свою связь с Владивостоком. Круг моих друзей в Москве – это в основном мои земляки, которые тоже туда переехали. На каждом альбоме есть песня о Владивостоке или навеянная им.

— Да, по твоим песням понятно, что море – внутри.

— Да. И когда ты живёшь в Москве, у тебя всё равно есть понимание, откуда родом тот или иной музыкант.  Всё равно мы все остаёмся  теми, откуда мы приехали.

— То есть тебя называют приморским музыкантом?

— Владивостокско-московским, через дефис (смеётся).

— В Москве у тебя жизнь такая, отдельная – вне музыкальной тусовки, светская публика тебя не привлекает. Почему?

— Я просто не настолько известен …  Во-первых, их много, этих – не знаю, как назвать, — мафий. Я в стороне немножко. Мне кажется все музыканты из Владивостока, они не совсем вписываются в московскую индустрию. Даже суперзвезда Лагутенко – всё равно, такой как бы отщепенец, в общем-то, для московской публики. В Москве очень важна региональная привязка. Есть те, кто в Москве родились, есть круг уральских музыкантов, диаспора…  Это важно. Ну и плюс я всё-таки делаю такую музыку, которая не очень привычна для того, что у нас в чартах, в топах, на радио звучит. Да и вообще – скажем шире – вся владивостокская музыка, даже вот новые команды, как, например, «Starcardigan», звучат совершенно необычно среди того, что у нас традиционно звучит.

— У меня после твоего вчерашнего концерта появилось ощущение, что это песни, в которых нет никакого конфликта. Самая большая неприятность – дождь или шторм.

— Нет, конфликт есть.  Другое дело, что я не люблю депрессивности, что свойственно русскому року. Послушайте питерский, московский или уральский рок.  Это мрачная депрессивная музыка. Я не могу такую музыку слушать. Потому что мне нужно солнце, море… Опять же, нас определяет то  место, где мы вросли. Поэтому для меня в музыке важна мелодия, аранжировка,  интонация, музыкальность.

— А как пишется песня? Что первично для тебя, мелодия?

— Бывает по-разному. У меня идёт, наверное, от музыки. Хотя, бывают случаи – как, например, песня «Куда уплыли корабли» — там сразу и текст, и музыка одновременно пришли. И очень быстро. Вообще, если песня сразу рождается, быстро, это значит, хорошая песня.

—  Возвращаясь ко вчерашнему концерту: впечатление от песен – действительно, солнечное.

— Вот поэтому я и не вписываюсь никуда!

— Весь бардак, политика, протесты, войны – всё остаётся за пределами зала и сознания…

— Про политику я так скажу: у меня было несколько песен… Во-первых, был альбом «Люди в мягких обложках», где всякие социальные аспекты как-то освещались. Было несколько антивоенных песен. Но я в какой-то момент понял, что это не моё, всё-таки. Даже у Джона Леннона, который мастер был писать такие песни, всё равно все слушают «Imagine», а не песню «Woman is a Nigger of the World» или какие-то антивоенные. И мне не нравится, когда песня превращается в газетную статью. Для меня важнее переживания внутренние. И вообще, я не отделяю искусство от жизни. То есть если я поссорюсь с женой, я могу написать об этом песню (смеётся). То есть, всё по-честному. Мне кажется, всё равно в моей музыке присутствует некий контекст, в котором мы живём. Допустим, в новом альбоме есть песня «Зависимость», и там есть некое апокалиптичное ощущение мира, которому противостоит колыбель, которую я качаю, и вот эти два начала… То есть у меня тогда родился ребёнок, и, с одной стороны, ты включаешь новости и видишь весь этот кошмар, — и вот эти два мира начинают как-то взаимодействовать. Твой внутренний маленький мир, в который ты не хочешь впускать эту агрессивную энергию, а с другой стороны ты понимаешь, что этот мир хрупкий… Так что не так уж и безоблачно всё в моей музыке. Но я не люблю плакатности, это точно не моё.

— Я вспоминаю Бродского, который говорил: «Невозможно спасти мир, но можно попытаться спасти отдельного человека». То есть, есть смысл обращаться  только к конкретному человеку…

— Я согласен совершенно. Когда люди мне признаются в том, что для них важна та или иная песня. Даже такие были вещи: «Мы зачали под твою песню ребёнка»… Окей, это большая ответственность. Я не знаю, как на это реагировать, и это вызывает у меня удивление. Не то, что там из скромности, а из того, что для людей действительно важной оказывается моя музыка. Дело в том, что музыка аккумулирует в людях какие-то воспоминания, они связывают её с каким-то периодом жизни, и вот это важно, наверное, что это их часть жизни, а не моя. А для меня это, может быть, было просто песня… Но это ценно, что у песен своя судьба, ко мне это уже не имеет отношения, и поэтому комплимент я принимаю скромно, как и должно быть.

— В заголовке интервью 10-летней давности: «Я знаю, зачем пришёл в этот мир», но сама статья этого не раскрывает.  Хочется подробностей.

— Это всё про музыку, про музыку моя жизнь. Даже те виды работы, которые для зарабатывания денег – всё равно всё связано с музыкой. Это или работа в студии, или написание музыки к кино, или работа с другими музыкантами в качестве саунд-продюсера. Я музыкальный человек. Опасная профессия в наше время (смеётся).

— То есть, «я пришёл отдать всё, что могу, сделать всё, что умею», так?

— Ну, вообще, я трудоголик. Это, может быть, немножко пафосно звучит, но очень важно человеку найти себя и своё дело. Особенно для мужчины это важно. Лет в 13 я понял, что я буду музыкантом и к этому шёл всю жизнь. Это маленькая, но миссия.

— Поэтому, наверное, такие счастливые песни.

— Есть и печальные песни. Но то, что сейчас я пишу, мне нравится больше всего, честно говоря. Я вообще редко слушаю свои какие-то старые записи, иногда даже на концертах кричат: «сыграй эту песню», — а я даже не помню, что это за песня, так много я всего написал.

— А сколько, кстати, у тебя песен?

— Официально сейчас вышел 10-ый альбом, но на самом деле до этого было несколько альбомов группы «Тандем», есть какие-то сольные работы, которые не опубликованы. В частности, есть альбом, который записан, когда мне было 16 лет, в 1991 году (смеётся), на бобине лежит, ждёт, когда я его оцифрую. Я думаю, что порядка 200 песен.

— Хочется ещё раз процитировать Бродского:

В каждой музыке –

Бах,

В каждом из нас –

Бог.

Согласен? Есть присутствие идеала в момент творения?

— С Бродским очень сложно спорить. Соглашусь опять же. Ну, кстати, Бах – это , можно считать, первый композитор. В том смысле, что раньше искусство не было авторским. То есть это первый автор, серьёзный. Но сейчас, кстати, такая эпоха, когда авторы тоже уходят.  Может быть, это брюзжание, но мода на минимализм, упрощение, деградация – это просто повторение и какое-то перемешивание старых трюков. А авторская музыка, она всегда сложнее. И сейчас время не авторов, а время масс. Торжество демократии, когда любой человек может поставить себе программу на компьютер и написать песню. Или скачать сэмплы и написать рэп какой-то. И уходит сложность из музыки, какая-то глубина. Авторы на самом деле есть, но они просто… Музыкант сейчас не музыкант, а скорее медийный персонаж. То есть людям неважно, что он поёт. На передачи ходят какие-то певцы, но никто не слушает их песен.  То есть не про музыку всё, а про личную жизнь и что-то такое. Я бы как раз хотел, чтобы публике был интересен не я, а моя музыка, мои песни. Я не очень люблю публичность и оберегаю всё-таки свой  маленький мирок… Нет, конечно, я делюсь в инстаграме фотографиями своего сына или своей собаки.  Но всё равно я не живу онлайн постоянно, рассказывая о своей личной жизни, о частной жизни. Всё-таки  я для всего мира музыкант, в первую очередь.

— Коллеги-музыканты спрашивают: с кем работаешь в последнее время как саунд-продюсер?

— Я стал меньше работать в студии с другими музыкантами, потому что для этого приходится жить в Москве, а мне сейчас загородная жизнь больше нравится. Но иногда делаю проекты. Вот есть такая группа «Виктор Виталий». Виталий – Цветков, директор группы «Браво» и, кстати, автор многих хитов «Браво». И вот, мы записали уже три песни с ним, делаем потихоньку его альбом.  Песня «Иваны» попала на «Наше радио». Очень поэтичный парень… Но это редко происходит. Больше сейчас я пишу музыки для кино, сериалов, ну и свои альбомы записываю.

— Писать на заказ не трудно? Не приходится себя ломать?

— В этом нет проблемы, потому что кино как раз одна из немногих областей искусства, где требуется качественная музыка. Качественная музыка повышает смотрибельность фильма, его уровень. И режиссёры чаще всего хотят, чтобы было всё по-английски,  если о песнях речь, — потому что это, типа, звучит фирменно, дороже, и сразу это становится не просто какой-то сериал, а нечто интеллектуальное (смеётся).  Хотя, мне кажется, песни на русском языке – это , конечно, более эмоционально звучат, чем на английском. Что касается закадровой музыки – это тоже интересная история, потому что мне интересны и электроника, и классическая музыка… В каких только жанрах я не работал. И, кроме того, ты знаешь, что будет уже аудитория миллионная. Интересно, мне нравится эта работа. Можно сидеть дома и записывать потихоньку.

— Несмотря на то, что ты оберегаешь свой «тесный мирок», земляки хотят побольше узнать о твоей семье.

— Никаких секретов нет. У меня старший сын уже закончил школу, хочет поступать  во ВГИК на звукорежиссуру, записывает свой первый сольный альбом (смеётся).  Что-то у него получается.  Я понимаю, что он, возможно, делает какие-то ошибки, но я не лезу со своими советами, или очень редко это делаю, потому что он должен сам учиться на своих ошибках, иначе он не поймёт, как это всё работает.

— Ты не делаешь оценок даже, что это – хорошо, а это – нет?

— Я стараюсь делать оценки, когда мне что-то нравится. Поправить я могу, но старюсь это делать редко.  Пусть сам, через свою аудиторию понимает, что как работает.  А младший сын – ему три года. Самый лучший возраст. В общем, тихая семейная жизнь.  У меня  большой сад. Кстати, такой филиал  приморской тайги. Я там насадил кучу местных растений: рододендроны, приморские клёны, манчжурский орех…

—  То есть не только корни у  тебя приморские, но и плоды!

— Да. Для меня это такая картинка родины. Немножко увлекаюсь садовым дизайном. Без фанатизма, но тем не менее – красивый сад. Много растений куплено в нашем владивостокском Ботаническом саду. Иногда мне, кстати, фанаты приносят всякие саженцы на концерты. Вот, сейчас тоже принесли (смеётся).  Сумах,  растение такое. Не знаю, как я его повезу…

— А фанатов много? Можно как-то оценить число тех, которые тебя будут слушать всегда?

— Скажем так, есть ядро аудитории, которые ещё со времён «Тандема», это если о Владивостоке говорить. Но всегда появляются и новые лица. А если говорить о Москве – меня очень часто удивляет, что люди приезжают из других городов на мои концерты. Из Уфы или из Питера. Это приятно, какой-то показатель значимости моей музыки для людей.

— Это, наверное, самая большая награда для артиста.

— Вообще, самая большая награда – это радость от творчества.  Это реализация, конечно.

— Ты хочешь сказать, что мог бы писать «в стол»?

— Нет, этого мало. Всё-таки хочется поделиться, и когда есть реакция у людей – конечно, это важно. Контакт. Музыка – это же общение.

— Мы сегодня говорили о том, что на первый план в музыке сейчас выходят технологии, приёмы, медийность – как, собственно, и в изобразительном искусстве. А есть что-то, что тебе нравится в современной музыке?

— Я на этот вопрос отвечаю очень просто: я слушаю музыку своих друзей. Во-первых, тех, кто издаются на моём лейбле или владивостокские команды. То есть я не ищу чего-то специально, нового… Есть люди, которые следят за современной музыкой, — ну и замечательно. Тот же Леонид Бурлаков  – вот он постоянно слушает много музыки,  ищет, иногда что-то подкидывает интересное, и слава Богу. А у меня в плейере ничего не менялось  5 лет уже. (смеётся) Мне может что-то понравиться, но это не значит, что я постоянно отслушиваю какие-то новинки. Мне хватает того, что мне присылают друзья.

— Нет желания быть в тренде,  отслеживая его, да?

— Если говорить о каких-то тенденциях в музыке, — мне кажется, в России нет никаких тенденций. Ну, какие? Ну, есть то, что звучит на радио, вся эта молодежная музыка, которая сделана по кальке с американской поп-музыки. R’n’B, «кальянный рэп»… Это просто музыка уже другого поколения, это не моё совершенно. Я вырос на другом, поэтому, естественно, я это не слушаю. А вообще, команды появляются интересные. Те же «Моя Мишель» или «Starcardigan». Кстати, и та, и другая группа – дальневосточные.

— Я тут недавно послушала твою песню «Сколько стоит любовь?»…

— Одна из немногих, так сказать, политических,  у меня.

-Так вот, я удивилась, что там задействованы все возможные в русском языке рифмы к слову «любовь», и они там совсем не выглядят  заезженными, а напротив — воспринимаются очень живо и современно.

— Я ещё в этой песне на ситаре сыграл! А вообще, эта песня – скорее исключение для моего творчества.  Всё-таки, мне кажется, лирика у меня лучше получается, чем песни на злобу дня.

— А разве не интересно выразить себя разного, в разных проявлениях?

— Это да, конечно. Меня всегда удивляли артисты, которые работают в каком-то одном жанре. Допустим, «мы играем только панк-рок». Или только диско или только попсу.  Мне всегда было интересно попробовать и то, и другое. Игра жанров – это интересно. Все мои любимые артисты, они были эклектичными. Те же «Beatles». Нет, конечно, у каждого был свой стиль, но могла быть песня и в размере вальса, и тут же рок-н-ролл.

— Да, если вспомнить БГ, например, — чего там только не было. Я знаю, что он – как раз в списке твоих любимых артистов. 

— Конечно, он повлиял, потому что через него русский язык в музыку пришёл.

— Несмотря на обвинения в том, что ранние его тексты – это подстрочники песен Боба Дилана…

— Ну, не без этого.  Но слушайте, даже «Beatles»  себя называли плагиаторами экстра-класса. Все друг на друга влияют. Где-то можно и стырить строчку, если ты это незаметно делаешь (смеётся). Честно говоря, последние вещи я не слушаю «Аквариума».  То, что он дал мне, он дал тогда – в 90-е годы.  Сейчас не резонирует.

— Известно, что ты выучил английский, чтобы понимать англоязычные песни.

— Да, мы учились на записях…

— Сейчас в разговоре ты сказал, что от песен на русском зритель-слушатель получает больше эмоций.  Это, прежде всего, потому, что люди понимают, о чём песня?

— Я имел в виду, когда песня звучит в кадре, в кино. У меня очень много было песен на английском, которые звучали в кино, но люди просто не понимали, что это русский артист звучит, и получается, что песня не даёт ничего. Хотя была эта странная история с песней «Words Are Silent» из фильма «Саранча». Клип посмотрело уже 15 миллионов человек, и это всё, в основном, за границей. Его купила компания «Netflix», перевела на английский язык, его хорошо смотрят, дальше идёт интерес к песне и клипу.

— Но я хотела  немножко поговорить о том, как отличаются тексты рок- и поп-музыки англоязычные от того, что поётся на русском языке.

— Конечно, отличаются – на английском просто люди не понимают. Конечно, на английском это слушается нейтрально, музыкально… Я помню сложный период, когда «Тандем» — он же на английском начинал – переходил на русский. Это была, конечно, мука. Я сейчас иногда пишу на английском языке, но очень редко. Как правило, это вещи для кино. Последний случай – это песня «The Sun Will Always Shine On You». Я её писал для фильма, она в него, правда, так и не попала, потому что получилось не совсем то, что нужно режиссёру. Нужна была более интимная песня, а у меня получился космический оркестр (смеётся). И мы с Женей Хавтаном записали эту песню. Это редко бывает, но бывает.

— А если её перевести на русский, это будет то же самое?

— Её перевели на испанский! Но скажу так: песни с английского на русский не перевожу, это всегда плохо получается. Я пробовал несколько раз, это были неудачные истории. А с русского на английский можно. Я как-то даже раньше дублировал альбом – на русском и англоязычный вариант записывать. Но сейчас перестал это делать – ну, я русский музыкант, для русской публики работаю.

— Говорят, это оттого,  что в английском больше коротких слов.

— Да, он удобней, кирпичики такие. Ну и плюс, в русском языке больше требований к качеству текста.  Он литературоцентричен.

— А ты можешь сейчас, со своим знанием английского, читать Шекспира в оригинале?

— Ну, Шекспира сложно читать в оригинале, там много слов, утерянных и вышедших из употребления. У меня, кстати, есть полное собрание сочинений Шекспира на английском языке. Что-то я пытался читать… Я в последнее время очень редко читаю, зрение немножко упало… Я думаю, что основные книги я уже прочитал. Надеюсь.

— В заключение хочу попросить сказать что-то твоим владивостокским коллегам, музыкантам.

— Музыкантам – нести свой крест музыкальный (смеётся). Я не знаю, что сказать. Давать советы? – люди всё равно не слушают и не пользуются советами. Сложное время для музыкантов, конечно, особенно этот год. Хочется, чтобы люди не отчаивались, находили себя в творчестве. Но у меня очень продуктивный сейчас период, я много пишу музыки, мне нравится то, что получается, многопланов, много проектов… Возьмём такой пример: Пол Маккартни, которому уже столько лет, он уже всё давно сделал, мировая звезда и один из главных в поп-музыке – и до сих пор выпускает альбомы. Альбомы – я их не могу слушать, но я понимаю, что если он перестанет записывать музыку, он просто перестанет жить. Потому что это часть жизни. И если ты творишь, то ты живёшь, а если нет… – то ты и не живёшь… (опять смеётся). Во всяком случае для меня так, я не отделяю творчество от жизни. Поэтому – пишется, и слава Богу, значит, есть любовь к жизни.

— А тем девушкам, которые вчера хором подпевали тебе на концерте что можешь сказать?

— О, это самый классный момент, когда люди поют песни.

— Мне кажется, было единодушие, потому что в твоих песнях есть чистое отношение к женщине,  настоящая любовь.  Она есть?

— Мне кажется, нет ничего застывшего, и отношения тоже претерпевают развитие. Сначала у тебя влюблённость сумасшедшая, потом у тебя появляются дети, немножко меняется образ жизни, и это всё тоже часть этого процесса — любви. Любовь — это процесс, который развивается, меняется. Потом ты стареешь. Рядом с тобой твоя подруга, внуки… Это что-то новое, наверное, будет  (смеётся). У меня во многих песнях есть такое: жизнь нам дала ещё не всё. Ещё есть места, куда мы поедем, будут какие-то приключения. Жизнь – это путешествие. Песня «400 отелей» как раз об этом, что наша жизнь – это цепочка квартир, отелей, где мы останавливаемся. Поэтому – путешествие продолжается.

Присоединяйтесь к нашей группе в WhatsApp

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Смотрите также: